smolinar
Небо над Дніпром, хто без тебе я? (с)
к Карлайлу уже никогда не будет прежней.
Теперь я даже не могу передать восхищение этим человеком и то, как его слова воодушевили меня. Я будто одновременно плачу и надеюсь.

05.04.2012 в 12:54
Пишет Alice_in_the_green_apple:

Интервьюшка
04.04.2012 в 21:31
Пишет Notty Canzonetta:

Robert Carlyle - In His Own Words
Перевод вот этой статьи.
Над переводом работали: Crazy Maestro, [J]Colsa[/J] и Notty Canzonetta. Надеемся, Вам понравится. ;)


Я обещал на этой неделе поделиться с вами кое-чем особенным. Думаю, что всех фанатов Роберта Карлайла вдохновит его история.



Роберт Карлайл дал интервью Джонни Уолкеру. Актер рассказал о своем отце (который скончался четыре года назад) и о детстве в Глазго. Интервью получилось действительно интересным – Роберт поделился множеством ранее неизвестных фактов о своем трудном прошлом.
Прослушать интервью можно, перейдя по ссылке:
videos.icnetwork.co.uk/dailyrecord3/Audio-86908...

У нас также есть текст интервью, хотя, учитывая характер беседы, являющейся путешествием по закоулкам памяти актера, гораздо более занимательным является прослушивание МР3.

Роберт Карлайл – Прогулка с великанами

Привет, это Роберт Карлайл. Сейчас мы находимся недалеко от Глазго. Надеюсь, вы тепло одеты – сегодня довольно холодно, около 25 градусов ниже нуля. Эти места сыграли огромную роль в моей жизни, и сегодня я хочу взять вас с собой на небольшую прогулку и в общих чертах рассказать о том, откуда я родом.

Я не привык рассказывать о своем прошлом, поэтому то, о чем я поведаю сегодня, вы никогда раньше слышать не могли. И есть множество причин, по которым мне очень важно поделиться этим: прежде всего - мой отец, скончавшийся четыре года назад, упокой Господь его душу. Когда его не стало, мне в голову пришла мысль, что кроме меня никто не знает эту историю, и если завтра меня вдруг собьет автобус, мои дети не будут иметь никакого представления о моем прошлом, о прошлом моего отца и деда; так что, мне кажется, пора приподнять занавес.

Первое, что вам следует знать обо мне, это то, что, когда мне было три года, моя мать бросила отца. И, очевидно, это очень сильно травмировало папу – у него случился нервный срыв. Он тогда работал на складе на окраине Глазго. Отец был очень трудолюбив, работал весьма усердно. Но после развода он, если можно так сказать, покатился под откос и взял меня с собой в это странное путешествие.

Итак, первые семь лет своей жизни я провел на восточной окраине Глазго. Наше существование было сильно затруднено. У нас не было ни гроша, жили беднее бедняков. И если воспринимать мой небольшой рассказ как путь, как путешествие, то в самом его начале мне всего три-четыре года. И нам предстоит пройти еще многие и многие мили в поисках чего-то интересного.
Я расскажу вам историю, запомненную мной в подробностях, чтобы показать, с каким трудом мы выживали. У пакетиков чая Брук-Бонд были маленькие наклейки, и если тебе удавалось собрать их достаточно много, то ты мог обменять на мешок муки, сахара и т.п. Так что мы буквально месяцами рылись в мусорных баках, пытаясь найти пакетики, на которых были наклейки. Где бы мы ни копались, мое сердце обливалось кровью, ведь я знал, что отец обязательно найдет там что-то на продажу – без разницы что именно. Мой хрупкий отец мог взвалить целый шкаф себе на спину, и я бы стал ему помогать. Так мы возвращались в свои трущобы.

Почему мы были так бедны? Почему мой отец не работал? Да просто потому, что он должен был присматривать за мной. У него не было выбора. Брак моих родителей распался, его семья практически отказалась от него, так что возвращаться ему было не к кому. И, конечно, положение одинокого родителя даже тогда было весьма неопределенным. Так что присутствовал некий элемент недоверия между моим отцом и социальными службами; они даже довольно долго пытались забрать меня у него. Отцу приходилось часто переезжать с места на место, чтобы избежать этого. Если честно, мы выживали в основном благодаря воровству – отец крал вещи, продавал их, и на эти деньги мы жили еще неделю или две. Единственное, что облегчало жизнь, это остроумие. Отец был в нем великолепен. Вел он себя весьма необычно, и для меня это, возможно, стало первым примером актерской игры.
К чему мой отец был привычен - это брать меня с собой на, как он выражался, «обеспечение благосостояния». По дороге он говорил мне: «Я собираюсь устроить здесь сцену, буду кричать и вопить, угрожать бросить тебя, но не волнуйся, сынок, я вернусь, чтобы тебя забрать» Социальные учреждения теперь становились неумолимы, почти как у Диккенса, нужно было сидеть и унижаться. Таким образом, в конце дня ты бы получил еду.
Умение добывать эти продукты было почти мастерством. Несколько раз отец брал меня с собой и говорил: «Послушай, нам очень нужны деньги», «Мы не можем получить твои деньги, м-р Карлайл», «Хорошо, его ты возьмешь на себя». И я помню, как люди смеялись и говорили: «Не смеши нас, это не твой сын!» Отец отвечал: «Нет, он мой, но я не могу больше заботиться о нем, так что я оставляю его вам. До свидания» Он быстро выходил за дверь и удалялся, а я должен был сидеть и наблюдать все это. Хотя я знал, что отец вернется за мной, он был так убедителен, что я действительно думал, что он меня бросил. Иногда даже казалось, что весь мир против меня. Впрочем, мир и был против нас с отцом, вот и всё.

Моя мать один раз предприняла попытку вернуться. Я помню, как сидел дома с отцом, когда эта женщина вошла в комнату. На ней было меховое пальто. Я не видел ее всего три года, но уже успел забыть. Отец сказал мне: «Это твоя мама». Я помню, как она подошла и обняла меня, помню мягкий мех, запах духов. И хотя я был всего шестилетним ребенком, я помню это ощущение счастья. Я думал, что она будет с нами полгода, и только со временем понял, что она вернулась лишь на две недели. Хотел бы я расспросить их обо всем этом сейчас. Если есть что-то, что вы хотите узнать у родителей, лучше спрашивайте сразу. Потому что уйдя один раз, они покинут тебя навеки.

Я благодарен фильму «Мужской стриптиз» за всю свою карьеру. Что удивительно, так это то, что когда вышел «Стриптиз», мне было 32 года, столько же, сколько моему отцу, когда его брак распался, и я остался на его попечении. Именно тогда, наверное, ко мне пришло осознание того, как сильно мой отец меня любил. Он сделал бы ради меня все, что угодно, он убил бы ради меня - я вдруг начал это понимать. И, конечно, Газ в «Мужском стриптизе» тоже сделал бы все для своего сына, в конце концов, ради него он был готов раздеться на публике, но… Извините, агент звонит.
Однажды наступил момент, когда отец решил покинуть окраины Глазго. Там была жуткая атмосфера жестокости, и, хотя мне было всего шесть-семь лет, папа видел, что я уже начинаю втягиваться в это. Помню эти ужасные жестокие разборки уличных банд. Маленькие мальчишки, мы лежали под машинами, уткнувшись носом в землю, и наблюдали. Я не помню, что конкретно произошло, но у одного из нас вдруг из руки сильно пошла кровь, и ему, конечно, было очень больно. Я точно знаю, что никогда не смогу забыть его крики. Я был действительно шокирован, и очень-очень скоро отец подумал: «Так, пора уезжать отсюда!». И мы переехали в западную часть Глазго, которая была гораздо более пригодным место для жизни. (смеется) Вон весьма типичная для Глазго колли. Принеси мне мой мячик, или я тебя покусаю!

Я, как правило, делю свое детство на белые и черные полосы. Первые семь лет точно были черной полосой. Западные окраины Глазго были ярче яркого. Сейчас мы проходим мимо Ботанического Сада – здесь для меня все и началось. Мой отец был не очень хорош в финансовых вопросах, но весьма неплох в уплате аренды. Случилось так, что владелец дома отсутствовал две или три недели. Я помню этого человека, его звали мистер Макулу. Все думали, что он родом из Нигерии. Что-то случилось с ним, когда он возвращался домой, и его дом в викторианском стиле оказался заброшен.
Мы жили в домах и раньше, в маленьких грязных домишках, но это был первый раз, когда мы оказались в настоящих «жилых комнатах». Отец понятия не имел, что они из себя представляют, а я уж и тем более. В этом доме жили и другие, но было вовсе необязательно с ними разговаривать. Папа начал стучаться в двери. И в каждой комнате были абсолютно разные люди, яркие и по-своему эффектные. Они смотрели на моего отца, вопрошая: «Ты отец этого мальчика?» - «Да»; «А где его мать?» - «Ее нет»
Отец и я, мы стали кем-то вроде знаменитостей в этом доме: мы переехали из восточной части города, мы привыкли бороться за жизнь. Мы могли неделю жить, питаясь сухим заварным кремом, разведенным в воде. Я не могу точно описать, каково это на вкус, попробуйте сами, если хотите. Я помню, как ел эти полупрозрачные помои оранжевого цвета.
Мы вдруг вместо того, чтобы жить на улице, оказались здесь. Было похоже на то, как если бы у отца вновь появилась семья. Это интересная точка зрения, и мне, в любом случае, смешно рассказывать вам про тот причудливый мир, в котором я оказался. Я помню, как мы прошли через тьму восточных трущоб Глазго, внезапно оказались на западе, попали в этот дом. В нем жила пара, их звали Роджер и Роузмари. У них был хамелеон. Для мальчишки это было что-то невероятное. Он мог менять свою окраску и выделывать разные штуки – я мог часами сидеть и смотреть на этого хамелеона, пытаясь разглядеть, как он становится цвета обоев, и, конечно, не мог уследить за этим процессом. И я всегда думал: «Хотел бы я знать, что случится с этим маленьким хамелеоном…» Может быть, он встретит другого хамелеона, и у них будет своя крохотная семья? Сколько же разных странных существ бродит по Глазго.

Было весело. Наступил 67 год, началось «лето любви», и это полностью поглотило моего отца. Он начал слушать Доктора Тимоти Лири. Он стал зависим от этого, настроился на эту волну, и почти через год уже не было воротничков и галстуков: его волосы были длинной чуть ли не до ягодиц, борода доставала до груди, и все люди, окружавшие меня, выглядели так же. И где бы мы ни были, нас почему-то называли хиппи. Были и женщины, матери и дочери, все выглядели, как отражение друг друга. Впервые у меня появились друзья, впервые за много лет мой отец смог оставить меня и хоть чуть-чуть пожить своей жизнью. Мы начали заниматься рисованием, украшением помещений и прочими похожими вещами и с помощью этого зарабатывали деньги. Но, конечно, всё хорошее когда-то заканчивается. Дни Бельмонт-Стрит были сочтены, а дом г-на Макулу собирались продавать.

У жильцов есть такое право: их не могут выгнать, если кто-то остается в доме, а однажды никого дома не оказалось, и его просто заперли. Мы оказались на улице - снова. Мы решили, что поедем в Лондон, потому что один из наших знакомых знал парня по имени Динго, которому принадлежал таунхаус на Ифилд-Роуд в Челси - он выиграл его в карточной игре. Около 20 человек из нашей компании переехали жить в этот красивый, но обветшалый таунхаус. И если в Глазго люди казались мне яркими, оживлёнными, то можете вообразить, что я встретил в Лондоне. Буддисты, ямайцы, люди, которых я никогда не видел прежде в моей жизни! Это продлилось несколько лет, и мы переехали, снова массово, в Брайтон. Все, что я говорю вам – правда, правда моего детства. Мы спали на Брайтон Бич приблизительно в течение восемнадцати месяцев. Должно быть, было пятьдесят или шестьдесят человек, которые жили под этим пирсом. И когда шел дождь, мой папа обычно оборачивал меня в полиэтиленовые пакеты, как в хрустящий рулон, и нес меня до шезлонгов. Отогнув холсты, покрывающие их, он клал меня там на ночлег.

Я помню, как мы с отцом прошли несколько миль до кинотеатра, в который пускали за бутылку лимонада. Он всегда говорил, что делал это ради того, чтобы отвлечь меня от тоски по матери. Вероятно, это должно было отвлечь и его. Мой отец брал меня с собой, чтобы посмотреть любой фильм, который бы я захотел. Как правило, это были вестерны, и эта любовь к вестерну и ковбоям осталась со мной на всю жизнь. Мысль о том, что какой-то человек в черном приехал в город, и никто не знает, кто он такой и откуда, мне нравилась. Ты знаешь, что он куда-то направляется, но никогда не знаешь точно, куда. Мне всё ещё это нравится и, как мне кажется, это отразилось во многих моих работах. Это сейчас я могу рассказать вам свою историю, лишь посмеиваясь над ней, а ведь когда-то я ее стыдился. Моя жизнь мне не нравилась, а вот ковбои и мир, в котором они жили, казался мне намного более интересным, чтобы рассказать о нём. И одной из моих первых ролей оказался герой по имени Хэмиш Макбет. Теперь, если когда-то появляется ковбой, то я использую образ именно этого персонажа. Представляете, он даже одет был в черное. Хемиш Макбет стал для меня кем-то вроде Юлия Бринера [американский актёр театра и кино российского происхождения, прим. пер]

Как бы мне объяснить эту тягу к актерству? Когда мне было шестнадцать, внезапно я встретил реальность такой, какая она есть - решай за себя сам. По утрам я работал мясником, подрабатывал продавцом скобяных изделий пару месяцев, я работал в автобусах, я был одним из последних кондукторов в Глазго. А потом, когда мне было девятнадцать, в мой день рождения, кто-то дал мне несколько книжных купонов. У меня появилась книга, которую я хотел. Она называлась «Hollywood: The Pioneers». У меня осталось 75 пенни от книжных купонов и около «Голливуда» стояли драмы.
Я наткнулся на пьесу "The Crucible", и мне казалось, что я помню это произведение ещё со школы, даже имя автора - Артур Миллер.
И я снова возвращаюсь в дни коммуны – собака в Глазго нападает на нас во время прогулки, мило, не правда ли? «The Crucible» показался мне чем-то знакомым, и я взял книгу, особо не раздумывая.

И вот мне девятнадцать лет, я неплохо разбираюсь в политике, а книжка была как раз про охоту на ведьм, устроенную Маккарти в пятидесятых. В ней парню удавалось скрывать свои убеждения и даже распространить свои идеи в Салеме. Я думал: «Как же круто быть одним человеком, а притворяться совершенно другим!» Сейчас просто невозможно передать важность этого момента. До того я никогда не бывал в театре. Однажды друг предложил сходить туда в надежде, что мне понравится постановка. Я начал посещать наш «Citizens Theatre», увидел все великолепные спектакли, о которых ранее не имел ни малейшего представления. И так где-то в течение двух лет я начал хорошо разбираться в драме, а ведь раньше считал, что это «просто не для меня».

Однажды я увидел объявление в газете от Художественного центра Глазго: они собирались ставить какую-то пьесу. Помню, как вошёл в комнату, в которой было около сотни людей, и все кричали: «Посмотрите на меня! Меня! Меня!» Я собирался уже развернуться и выйти оттуда. Однако, сдержавшись, я сел и прождал, казалось, не менее полугода. Вдруг ко мне подошла та замечательная женщина по имени Мэгги Кинлох и спросила: «Что ты тут делаешь?», а я ответил: «Ну, хочу попробовать себя в драме». «Неужели? По-моему, ты просто без дела тут просиживаешь» Она была очень резка, и тут я подумал: «Ладно, мне нужно что-то предпринять» Потребовался ещё месяц или около того, чтобы пробудить в себе храбрость. Первое, что я сделал, это – заставил людей смеяться, однако по временам я и сам замечал собственную дрожь.
С этого момента всё в моих мыслях изменилось. У меня появилась надежда, что актерство покорится мне. Потом Мэгги Кинлох и ещё один парень по имени Робби Молсон спросили: «Почему бы вам не пойти в театральную школу?» И это стало первым шагом к появлению акцента, который вы слышите сейчас, ибо когда я только пришёл в эту школу мне сказали: «Если будешь разговаривать так, то ты никогда не получишь работу» Я дико из-за этого переживал. На самом деле, в том году было всего три Шотландца - двое парней из Глазго и один из Каслмилка. К трудностям он привык. В первый день он говорил, как я, а на следующий - уже так, как я сейчас. У меня было столько битв на протяжении следующих трёх лет с лекторами и с наставниками! Однако я был полон решимости. Я больше не собирался убегать, поджав хвост. Я был готов столкнуться со сложностями, встретить их, хотел строить свою карьеру так, как считал нужным.

Так в чем же заключается ваш успех в будущем? Как думаете? Полагаю, вы знаете - в честности, правдивости, динамичности. На вашем пути могут встретиться препятствия, которые буду отодвигать вас всё дальше и дальше от цели, поэтому вне зависимости от того, кем вы хотите стать, - каменщиком или атлетом - вы должны помнить что правильно, что честно, и что действительно ценно.

Знаете, один из великолепнейших режиссеров с которыми я работал – Дэнни Бойл. Наилучшее из качеств Дэнни Бойла - его энтузиазм, проявляющийся абсолютно во всем. Я сбился со счёту - столько было моментов в фильмах «На игле», «Пляж» и «28 Недель Спустя», которые мы вырезали из-за того, что Дэнни смеялся, потому что его это, видите ли, очень радовало. Знаете, иногда простое дружеское похлопывание по плечу может быть просто необходимо. Неважно, насколько человек уверен в себе, - небольшой толчок всегда придает ему силы. И если бы я сегодня увидел того маленького шестнадцатилетнего Роберта Карлайла, делавшего первые шаги на своем пути, то я бы придержал его за плечо, крепко обнял бы и сказал: «Сынок, решайся!»

Я думаю, что если бы можно было выбрать роль, то я просто обязан был бы дать голос человеку, у которого этого голоса нет. Возвращаясь к моему детству, к крошечному человечку в трущобах Глазго… Этот человечек был никем. Что ж, я сделал карьеру, играя людей, которые сами по себе ничего не представляют. И если вы спросите: «Неужели это возможно: будучи никем, стать кем-то?», то я отвечу вам – да, абсолютно. Но вот что я хочу сказать: не думайте о прошлом слишком много, эти раздумья могут связать вас по рукам и ногам, заставить вас недооценивать себя. Просто продолжайте двигаться вперед. Единственный человек, который был со мной всю жизнь, с самого начала – это мой отец.
Есть еще один поступок моего отца, который я точно запомню. Много лет спустя, думаю, уже после «Мужского стриптиза», «На игле» и даже после «И целого мира мало», мы с ним сидели однажды вечером, и он сказал: «У тебя неплохо получается, сынок.» Я ответил: «Да, дела идут хорошо» «Ты знаешь», - произнес он, вытащив из кармана банковскую книжку (на которой было 3000 фунтов), – «когда ты решил бросить рисование и заняться актерской игрой, я не был уверен, получится у тебя или нет. Так что я скопил для тебя немного денег. Если бы ты не преуспел, я купил бы тебе небольшой фургон, лестницу и кисти, и ты смог бы двигаться дальше» Я и сейчас замираю даже от мысли о том, что мой отец сделал бы для меня что-то подобное. «Теперь, папа, я уже не нуждаюсь в деньгах», - ответил я. Чтобы доказать свои слова, я купил ему дом. «Просто потрать эти деньги, папа!» - думал я, и, знаете, наверное, это самое прекрасное, что может сделать один человек для другого, в особенности, для отца или для сына.
Что я действительно хочу сказать, так это то, что мой отец был самым искренним человеком, и воспоминания о нем – ценнейшие для меня. Я очень сильно надеюсь, что смогу передать что-то подобное своим детям. Они – все для меня, я люблю их почти нездоровой любовью и хочу, чтобы у них было абсолютно все. Семья для меня очень важна. У меня никогда ее не было и, насколько это возможно, я попытаюсь создать самую лучшую семью на свете.

Ну что ж, наша с вами прогулка подходит к концу, но должен сказать, что мне она очень понравилась. Хотите верьте, хотите нет, но сегодня исполнилось четыре года с тех пор, как мой отец скончался. Поэтому мне хочется верить, что эта история что-то значила для вас, ведь для меня самого она очень важна. Сейчас я собираюсь откланяться, но помните: какую бы дорогу вы ни выбрали – продолжайте идти, и да сопутствует вам удача.

URL записи

URL записи

@темы: Robert Carlyle, глубины сети, личное личности, ощущение ощущения, созерцательное